4 глава

Степная драма

- Ты, Прюшов, рта о прошлом не разевай, - наставлял Севастьянов своего бывшего товарища по темному делу, - зовут меня теперь Севастьяновым, и не Минькиным. Заходи ко мне хоть завтра об эту пору, погуторим обо всем толком. Как сюда попал?

- Казна командировала! И меня зовут теперь не Прюшовым, а Мяконьких.

- Ишь ты… Ну иди к своей компании, а завтра навернись!

Прюшов, он же Мяконьких, вернулся назад в кабак.

- Ты хозяина знаешь, что ли? – спросил его один из собутыльников.

- Как не знать, - хвастливо отвечал Прюшов, уже забывший внушение Минькина: - вместе служили с ним в одном полку в казаках. Одного иркутского купца, - как его там звать – для казенной надобности вместе с Минькиным из могилы добывали, а потом он голову у него, у купца, отрезал, отвез ее к киргизам и в землю у них закопал. Купец был богатеющий. Разыскивали его по всей Сибири. Стали и мы его у киргизов разыскивать, голову-то у них и нашли. А потом, значит, пошла потеха с ружейной пальбой и грабежом в конном строю… Потому косоглазые купцов не грабь и живота их не решай!

- Ловко! И хорошо на этом деле заработали?

- У Минькина вот, видишь, какие хоромы. А мне не пофартило. Пропил все…

Ломовик продолжал все лежать вверх лицом под лавкой и сопеть носом.

Когда через час кабак начали запирать и всех бывших в нем выдворили на улицу, ломовик очутился также за дверью со всеми прочими. Компания отправилась искать себе пристанище. Как-то случилось, что ломовик шел в обнимку с Прюшовым и тянул тоненьким голосом жалобную песню: «Моя собачка лает у ворот!»

Пьяный казак всхлипывал и все твердил: «Погубил меня Минькин. Кабы не он, да разве я был бы на таком положении, словно собака бездомная… Лает у ворот… У него, вот, хоромы, сам он – вон какой: фу-ты ну-ты! Товарищу даже шкалика не поднесть. А я ведь могилу ему копал, купца добывал… Он действительно голову ему отрезал. Так я тому не причина. Покойник-то зенками хлопал. Я и поопасился подступить к нему»…

Ломовик шел с Прюшовым впереди всей компании, которая, пьяная до бесчувствия, шаталась, но покорно плелась за ними.

- Вот и постоялый двор, - заявил ломовик, вводя всю компанию в какой-то двор.

Ломовик на минуту куда-то в темноте исчез, потом снова появился.

- Сюда, ребята, сюда! Идите, голуби, за мной!

Все шестеро пошли за своим проводником, прошли полутемный коридорчик и столпились в какой-то неосвещенной комнате.

- Сейчас, ребята, принесут огня! – командовал ломовой, совсем уже протрезвевший: кто спать хочет - ложись на нары!

Вошел городовой с лампочкой.

- Ты куда же нас завел, чертов сын? – хрипло проговорил один из компании, чернобородый мужчина лет сорока, беглый каторжник.

- Да в часть, куда же вас больше вести. Постоялые дворы теперь все заперты, - спокойно отвечал ломовик. - Здесь вас по крайней мере не оберут…

Ломовик вышел из комнаты. Дверь гулко захлопнулась, лязгнул замок.

Вся компания тупо смотрела вокруг себя, соображая, что это с ней произошло. Первым все понял беглый каторжник.

- Ловко, то есть, так ловко, что нельзя лучше! Сами себя, значит, заарестовали! Ну и молодец этот шпик!

Кто-то запротестовал, было, против утверждения об аресте.

Но черный, выругавшись многократно, ткнул рукой в железные решетки на окнах.

- Такие толстые железа я только в тюрьме видел, больше нигде!.. Ну, чего там разговаривать… Ложись, ребята, спать! Мотай не мотай языком, а им беде не пособишь!

Вскоре арестантская камера участка огласилась храпом шести спящих людей.

Арестовал бродяг А. М. Блинов, случайно наткнувшийся на них во время своих розысков по кабакам и постоялым дворам каких-то фальшивомонетчиков.

Услышав пьяный рассказ Прюшова о пропавшем купце, о киргизах и грабеже последних, он вспомнил, что года два тому назад в Иркутске была получена из Тобольска бумага о розыске какого-то казачьего вахмистра Минькина, обвинявшегося в убийстве купца Петра Сизыха, в ведении в заблуждение начальствующих лиц, следствием чего явилось кровопролитие, в грабежах, в вымогательствах и т.д.

Лежа под лавкой, Блинов обдумывал план поимки разыскивавшегося Минькина, а заодно решил арестовать и всю пировавшую в кабачке компанию.

Как исполнил он последнюю задачу, мы уже знаем.

В деле Минькина его интересовала одна подробность: чья голова была подброшена киргизам. Дело в том, что купец Петр Сизых, о котором упоминалось в бумаге о розыске Минькина в связи с его преступлением, вернулся в Иркутск здрав и невредим. Его отсутствие объяснялось тем, что он, задумав «сломать» рубль на Ирбинской ярмарке, симулировал грабеж и ранение какими-то разбойниками. Якобы лечась от ран, полученных при его ограблении, Сизых просто-напросто скрывался в какой-то западно-сибирской таежной деревушке.

Пьяный рассказ Прюшова о голове купца, отрезанной Минькиным, и о разрытой могиле еще более возбудили в Блинове профессиональный интерес к делу.

На другой день, когда арестованные протрезвились, Прюшова повели на допрос к приставу. Прюшов увидел перед собой человека, ничем не напоминавшего вчерашнего ломовика.

За столом сидел молодой полицейский чиновник с рыжими топорщившимися усами, сосредоточенно перелистывавший какие-то бумаги в синей обложке.

- Ты, Прюшов, когда прибыл сюда, в Иркутск? – спокойно спросил его Блинов. Прюшов начал было запираться, но тот остановил его:

- Не будем «стырить» меж собой. Все про тебя, братец, известно как нельзя лучше. Вон сколько по вашему делу бумаги написано! Я хочу только узнать от тебя одно: чью голову подбросил Минькин киргизам?

Прюшов подумал, махнул рукой и начал рассказывать все как было.

- Казак у нас в Алутовской станице умер, так вот у него голову Минькин и отрезал…

Словом, дело стало на колеса и пошло развертываться по всем правилам полицейского делопроизводства.

В тот же день, в обед, заведение Севастьянова, уже с ночи рачительно оберегаемое полицией, было окружено солдатами Иркутского батальона. Обыском в нем руководил Блинов.

- Вахмистр Минькин, я вас арестую, - заявил он сразу, входя в лавочку.

Минькин не запирался и во всем сознался на первом же допросе.

Минькина и Прюшова судили в Тобольске и сослали в каторгу.