39 глава

ИЗ ОБЛАСТИ ТАЙН

Продолжение

Выйдя из части, Блинов сел на первого попавшегося извозчика, чтобы поехать к китайцу Сен Юн Чену, имевшему свой магазин на Большой улице, дабы тот разъяснил смысл иероглифов, оставленных ночным гостем. Среди китайцев города Иркутска этот купец слыл весьма ученым человеком. Вдруг сзади себя Блинов услышал отчаянный крик:

- Ваше благородие-е-е!

Блинов обернулся и увидел Поднебесных, мчавшегося к нему что есть мочи с выпученными от натуги глазами.

- Ну что еще? – крикнул нетерпеливо Блинов.

- Запамятовал, ваше благородие, сказать вам, что бес, когда клал записку, сказал мне: завтра в 9 утра скажи о записке приставу. Каланчист сейчас начал отбивать 9 часов, я и вспомнил про наказание беса.

Выпалив это, квартальный успокоился: он все утро мучился, что же такое крайне важное и неотложное он никак не может вспомнить. Теперь, облегчив свою душу от томившей его тяжести, квартальный с облегчением вздохнул.

- Ну хорошо, хорошо! – махнул рукой Блинов, не придав его словам никакого значения. Через минуту пристав скрылся на извозчике за поворотом на Большую улицу.

Квартальный зашагал обратно в часть. У него даже лицо посветлело, словно он совершил невесть что важное.

- Тут написано на тибетском наречии «нельзя бороться с непреоборимым. Деньги взяты на великое и благое дело. Не ищите их», - сказал сыщику Сен Юн Чен.

К вечеру того же дня Блинов под видом торговца-скотогона в сопровождении Земских, его доверенного приказчика Никиты Егоровича Соснина, двух городовых, говоривших по-бурятски, направился по Забайкальскому тракту к границе Монголии в поисках ловкого грабителя. Вся компания ехала верхом на лошадях, принадлежащих Земских.

 

***

Через три дня после похищения из полицейской части бурхана к глухому Тархановскому улусу, затерявшемуся среди лесов Тункинского края близь Монгольской границы, подъезжал кортеж из пяти всадников-бурят. Это возвращался из своей поездки в Иркутск великий бурятский шаман Бартас Ербаев. Ехавшие с ним четыре бурятки составляли его свиту. На Ербаеве был надет желтый (отличительный цвет одежды лам) халат из верблюжьей шерсти, отороченный черным плисом.

Уже вечерело. Солнце зашло за сопку, и запад был охвачен красным заревом вечерней зари, при свете которой прихотливо извивавшийся среди обрывистых берегов Иркут казался мощным потоком лившейся откуда-то из-за гор крови.

Бартас Ербаев заканчивал, видимо, длинную беседу со своими спутниками.

- Вера наших отцов умаляется с каждым годом, - говорил он, - как все более и более принижается весь наш народ. Надо сделать так, чтобы у нас не было хуже, чем у русских священников или монгольских лам. Почему буряты переходят в ламаизм или христианство? Да потому, что вере их отцов негде храниться. Там есть церкви, монастыри, дацаны. Ламы и священники хорошо знают, как надо справлять службы… А у нас веру отцов хранят только пропойцы-шаманы, совершенно негодные люди. Тут же, около юрт, среди навозных куч они и творят свои моления! Вот народ и теряет всякое уважение к вере, идет туда, где моления совершаются в блистающих золотом храмах, стройно и благолепно. Когда у нас будут свои школы шаманов, свои храмы, не худшие, чем у христиан и ламаистов, тогда наш народ не будет кидать веру своих отцов. Приукрасится она, и будут исповедовать ее многие миллионы народов, как исповедуют ее миллионы людей в Японии.

Спутники Бартаса Ербаева слушали мерную речь шамана и одобрительно кивали. Все они были истинными шаманитами, и слова Ербаева для них, простых умом, слыли откровением.

- Греха в том, что мы взяли деньги у русского купца, нет. Он нам отдал только часть того, что его отец и все племя русских при помощи водки и обмана награбило в наших улусах. На эти деньги мы обоснуем школу для шаманов и настроим храмов.

Кортеж подъехал к селению, и беседа прекратилась.

 

Шаман со своей свитой подъехал к юрте внучатого племянника шамана Сорбаха Ербаева, стоявшей посреди улуса. Всадники возле бревенчатого летника поставили у столбов коней «на выстойку» и вошли в юрту.

Было только восемь вечера, но улус, окруженный со всех сторон уже начавшей засыпать тайгой, затих, словно вымер. В домах не было видно огней. Заснули даже собаки, ни одна из них, а в улусе их было предостаточно, не тявкнула и не взвизгнула.

Весть о приезде великого шамана скоро стала достоянием всего улуса. Ее разнесли члены свиты шамана, разошедшиеся на ночлег по своим знакомым.

Время шло к полуночи. Вдруг все лицевые окна одной из самых больших юрт улуса, затянутые бычьими пузырями, осветились. Принадлежала она крещеному богачу-буряту Дорофееву. В юрте, должно быть, произошло что-то особенное, если обитатели ее сочли нужным встать ото сна и зажечь несколько сальных свечей. Буряты весьма экономны на свет, когда нет в нем особой надобности, то понапрасну не зажигают. Действительно в юрте происходило нечто необычное: там бился в предсмертной истоме старик Дорофеев, тяжко болевший и уже несколько недель не встававший с постели.

Петр Иванович Дорофеев был одним из самых зажиточных бурят не только в Тархановском улусе, но и во всей округе. У него было много рогатого скота, овец и лошадей. Хлеба он засевал более двадцати десятин. И он, засеваемый на новых пашнях, ежегодно родился хорошо. Так как Петр Иванович жил не роскошно и даже скупее менее зажиточных бурят, - он не прочь был обсчитать или не отдать плату работникам, перепятнать чужую лошадь под свой табун, купить задешево коня, зная, что тот попал в руки продавца с ветра, - то сородичи считали его большим богачом.

Дорофеев был еще не стар – всего 55 лет. Он одним из первых бурят во всем Харибятском ведомстве принял крещение от священника-миссионера отца Василия. Исполнял также поручение от начальства по распространению среди сородичей-кочевников земледельческой культуры в виде распашки полей под посевы, разбивки огородов под посадку картофеля, а равно по заполнению «Экономических» улусных магазинов, вечно пустовавших. За все эти «службы» он был награжден большой серебряной медалью на грудь и листом с «пропечатенной» благодарностью.

Во время своей поездки в горы, где в одной из долин пасся его косяк лошадей, Дорофеев жестоко простудился, остановившись на ночлег в каком-то каменистом ущелье, где с гольцов, покрытых снегом, вечно дул холодный ветер. Вернувшись домой, он сразу слег. Обычный бурятский врач-шаман, старик-пропойца Харауган, «брызгал, брызгал» водкой («брызгать» водкой – молиться предкам с возлияниями), но ничего нужного из этого не вышло: только перепились все - родственники и соседи Дорофеева, собравшиеся на моленье, - до положения риз. Затем позвали русского уездного доктора. Приехавший издалека фельдшер нашел у Дорофеева какую-то мудреную болезнь, дал лекарств, но при этом «обнадежил»: все равно умрет. В ночь приезда в улус великого шамана душа Дорофеева стала проситься из его тела.

Тут-то и произошло истинное чудо, повергшее бурят на десятки верст вокруг в благоговение перед Бартасом Ербаевым. Он успокоил душу больного, она осталась в теле, а сам Дорофеев, прямо воскресший из мертвых, вскоре стал совершенно здоров. Произошло это чудо в ту же ночь, как только сотворил над умирающим свое моление великий шаман.

 

Продолжение следует.