3 глава

Степная драма

Прюшов лежал у могилы в глубоком обмороке.

- Не помер ли? Вот беда - все откроется! - бормотал про себя вахмистр, ощупывая Прюшова.

Минькин вложил шашку в ножны и торопливо направился к бывшему около кладбища ключу.

Набрав в шапку воды, он бегом вернулся назад и начал лить воду на Прюшова.

Тот скоро очнулся.

- Покойник-то открыл глаза и смотрит на меня, - хрипло говорит Прюшов, объясняя Минькину причину своего испуга.

- Ну и дурак же ты! - выругался вахмистр. - Маслов, чай, уже давно прокис, а он «открыл глаза»! Где нож-то твой?

- Обронил в могиле.

Минькин спрыгнул в яму, схватил покойника за волосы и двумя-тремя взмахами нащупанного в темноте ножа отрезал голову у трупа.

- Зарывай скорее! - отрывисто кинул он, вылезая из ямы, Прюшову, все еще продолжавшему стоять в состоянии отупения у края могилы.

Минькин укладывал голову в коржуны (переметная сума), а Прюшов, изрядно хлебнувший из бутылки, поданной ему вахмистром, торопливо закидывал землею могилу с обезглавленным покойником.

Приведя могилу в прежний вид, вахмистр вместе со своим подручным, несшим коржуны, покинули кладбище.

На другой день рано утром Минькин на Оспановом аргамаке, сопутствуемый молчаливым джигитом Исафаром, уехал неизвестно куда в степь, получив от отрядного начальника отпуск на неделю.

Направившись из станицы прямо на восток, Минькин на выезде из нее сделал круг и стал держать свой путь прямо на запад к зимовью Ерденя. К нему они подъехали на другой день к вечеру. Оставив джигита с лошадьми в степном овраге, верстах в двух от стойбища, Минькин с коржунами в руках, лопатой, несколькими аршинами дардедама и золотыми часами, взятыми у отрядного, направился к зимнику, в то время совершенно пустовавшему.

В нескольких десятках саженей от стойбища вахмистр зарыл в землю часы и дардедам, а в граде зимника, около самой стены жилища, голову покойного Маслова.

Той же ночью Минькин отправился с джигитом в обратный путь.

Приехав в станицу, Минькин отпустил джигита к Оспану, наказав ему строго-настрого ничего не говорить о своей поездке к зимовью Ерденя даже Оспану. Последнему он велел передать, чтобы ждал осени, когда с Ерденем будет все кончено, а до того времени пусть не скупится на подарки людям, денно и нощно пекущимся о его благополучии.

Уехал же Минькин не на той лошади, на которой приехал, а на начальнической водовозке из казачьей браковки. Пара же иноходцев осталась в конюшне майора.

- Все ладно обработал? - спрашивал Самсонов вахмистра.

- Так точно, все как следует!

- Только бы косоглазый султан вел себя как следует, присылал сюда всего в надлежащей пропорции!

- Не извольте об этом беспокоиться, ваше высокоблагородие!

Оспан все лето в ожидании осени поставлял рогатый скот гуртами, овец - сотнями, лошадей - десятками, деньги - тысячами.

Все подвластные Оспану киргизы выли от тяжести возложенных на них поборов деньгами и натурой, но платили исправно, ибо Оспановы джигиты были тяжелы на руку, а плети их толсты.

 

***
Осенью от отрядного начальника полетела с нарочным бумага в Тобольск с донесением, что, по имеющимся сведениям, иркутский купец Петр Сизых был захвачен киргизами, ограблен и погиб мученической смертью.

В Тобольск пришли в недоумение от этого сообщения: зачем понадобилось иркутскому купцу забираться в киргизские степи и там принимать мученическую смерть? Это было в высшей степени непонятно. Но так как означенная бумага служила только подтверждением тому, что всякого рода казенная публикация о розыске неизвестно где находящихся преступников и непреступников - вещь весьма целесообразная, то тобольское начальство махнуло на свои сомнения рукой и предоставило возможность ходу вещей плыть по течению.

В конце сентября майор Самсонов, подъесаул Хребтов с сотней казаков и взводом ракетной команды при одном ракетном станке отправились в степную экспедицию на розыски пропавшего иркутского купца. Целую неделю они делали обыски в самых дальних аулах, пока не дошли до стойбища Ерденя. В действиях экспедиции никакого лицеприятия не было. Произвели обыск и в ауле Оспана, причем один из джигитов «батыря» за «грубость нрава», обнаруженную им при выемке в его кибитке, был даже слегка выдран плетью.

Обысками фактически руководил вахмистр Минькин, сотня которого участвовала в экспедиции.

Экспедиционный отряд подступил к ставке Ерденя.

Ердень встретил его с почетом, всячески выражая свое уважение русским начальникам: были приготовлены ушаты кумыса и зажарено десятка три баранов - для солдат, вина и разной гастрономии - для офицеров.

Майор Самсонов отнесся благосклонно к предложенному угощению, похлопал Ерденя по плечу и приговорил:

- Хлеб-соль ешь, а правду режь! Поесть - поедим, а ежели что окажется - не обессудь, снисхождения не будет! Вон у Оспана одного джигита выпороли за грубость!

Ердень несколько говорил по-русски и, запинаясь, отвечал начальнику:

- У Ерденя совесть чиста, ему нечего бояться! Ердень не худой человек, и его хлеб-соль такой же, как у всех честных людей!

Ердень был высокого роста киргиз с черными усами и такой же бородой. После обеда начался обыск. Шел он под руководством Минькина. Офицеры оставались в кибитке Ерденя и попивали вино.

Минькин суетился, носился из одного конца аула в другой с обнаженной шашкой в руке, которой то «щупал» стога с сеном, то тыкал землю; он ко всему присматривался, принюхивался.

Вот он очутился около двух деревьев, стоявших на отшибе от аула, осмотрел их, нет ли в них дупла, которое следовало бы осмотреть, ткнул шашкой в землю под каким-то кустиком - она легко вошла в землю. Минькин нагнулся и начал быстро разгребать землю.

- Эй, ребята, гляди-ка, это что такое? - крикнул он солдатам, вытаскивая из ямки кусок красного сукна и что-то блестящее, оказавшееся золотыми часами.

Солдаты сбежались смотреть на находку, подошло несколько человек киргизов. Солдаты выражали криками свое изумление, киргизы - удивление и негодование. Начались спор и перебранка.

- Смирно! - крикнул Минькин на солдат. - Пять человек, становись в затылок к деревьям! И никого к ним не подпускать!

Как молния пронеслась по аулу весть, что казаки нашли зарытыми кусок красного сукна и золотые часы. Весь аул заволновался, как муравейник, чувствуя, что на него надвигается что-то недоброе. У Ерденевой бревенчатой избы Минькин наткнулся на другую яму, из которой казаки извлекли человеческую голову с русыми волосами и рыжей бородой.

Казаки были хмуры и кидали на киргизов недобрые взгляды. Те отвечали им тем же.

Офицеры, заслышав крики и шум по аулу, поторопились уйти от Ерденя. Последний, которому уже сообщили о находке, побледнел и растерянно смотрел, как офицеры с серьезными и нахмуренными лицами уходили из его кибитки.

- Это все подстроил Оспан! - громко крикнул он, и отчаяние послышалось в его голосе.

В ауле между тем разгорался настоящий бунт. Киргизы вооружились ружьями, топорами, кольями и сгрудились в одну плотную массу, в несколько раз превосходившую численностью русский отряд, и, как казалось майору Самсонову, готовились на него напасть.

 

Трубач заиграл сбор. Казаки торопливо бежали к стоявшей за аулом в степи ракетной команде.

Майор приготовил на всякий случай отряд к бою и послал в аул Минькина с требованием выдачи Ерденя и прочих виновников убийства купца Сизых.

Киргизы отказались выполнить это требование.

В то же время майор увидел, что из аула в разные стороны поскакали джигиты.

- Надо пугнуть их! - проговорил майор… - Эй, ракету!

Первая ракета, шипя, сорвалась со станка и пронеслась над крышами аулов. Снаряд ее гулко разорвался где-то за аулом.

Со стороны киргизов раздалось несколько выстрелов по казакам из ружей. Майор приказал бить ракетами по аулу. Снаряды начали рваться среди кибиток, производя смятение среди животных и наводя панику на людей. Из аула стали разбегаться лошади, верблюды, а за ними кинулись люди.

Аул опустел.

Солнце уже заходило, когда казаки закончили усмирение киргизов и заняли селение. Среди кибиток было поднято два трупа.

Из юрты Ерденя неслись плачь и причитания: все произошедшее так повлияло на Ерденя, что с ним случился удар и он неожиданно для всех скончался. Над его телом убивались его жена и жены его пяти сыновей с распущенными волосами и исцарапанными в кровь лицами…

Сыновья Ерденя были схвачены и закованы в конские путы. Многих других жителей аула ждала такая же участь, какая ждет убийц и грабителей. Киргизы вступили в переговоры с майором. Они подчинились его требованиям. Каждый казак, бывший в экспедиции, получил от аула лошадь и 25 рублей; убытки Оспана, землями которого пользовался Ердень, были возмещены всяким добром, едва уместившимся на 80 верблюдах; о том же, сколько присвоили себе майор и Иван Минькин, история умалчивает.

Сожжением зимовья Ерденя закончила экспедиция свою деятельность по розыску пропавшего иркутского купца Петра Сизых. Отряд потянулся в Улутовскую станицу. За ним следовал караван с разного рода имуществом, предназначавшимся Оспану.

Майор заявил, что он сам лично передаст все это добро Оспану, но все знали, что Самсонов спрячет его в свои амбары.

Среди хлопот по ликвидации экспедиции о вещественных доказательствах виновности киргизов - о голове купца Сизых, куске драдедама и золотых часах - как-то позабыли, и они куда-то бесследно исчезли.

Но не позабыл об этом Оспан. Смерть его бывшего друга и полное разорение его семьи разбудили в нем совесть.

- Я искал у вас защиты и справедливости. А это разве справедливость? Мне Исафар все рассказал. Ты подбросил мертвую голову, драдедам, часы - это разве справедливость? Сильному и храброму человеку на такие хитрости пускаться нечего! Бога у вас нет!

Так выговаривал Оспан своему побратиму Минькину, на свидание с которым он приехал в Улутовскую станицу вскоре после возвращения туда экспедиционного отряда.

В одно октябрьское утро в ауле хватились Оспана, но он исчез неизвестно куда. Скрылся с ним и Исафар. Майор Самсонов доносил тобольскому губернатору: «Розыски по стойбищам киргизов в районе расположения моего отряда никаких следов пребывания в них иркутского купца Петра Сизых не обнаружили».

Это донесение предупредил на несколько дней Оспан со своим джигитом Исафаром, явившийся в Тобольск искать справедливости у высшего начальства.

Дело в том, что и последнее свидание с побратимом Минькиным кончилось требованием со стороны последнего подарков для каких-то больших начальников, которые могли его дело «повернуть иначе». Оспану грозила опасность полного разорения. Его рассказ об экспедиции улутовского отряда по киргизским аулам и разгром зимовья Ерденя, в которое была подброшена человеческая голова, произвел в Тобольске на представителей власти ошеломляющее впечатление.

В Улутовскую станицу был отправлен нарочный к майору Самсонову с требованием дать немедленно объяснение всему происшедшему. В бумаге прямо говорилось о подброшенной человеческой голове.

Майор увидел, что дело с выселением Ерденя повернулось совсем скверно для него. Был позван к нему на совещание Минькин.
- Это Оспан с Исафаром донесли на нас - больше некому! - высказал соображение Минькин, прочитав предписание. - А что вам присоветовать, то позвольте, ваше высокоблагородие, подумать о том до завтра!

 

Минькин, впрочем, ничего о требовании начальства не думал, а в ту же ночь, взяв из конюшни начальника Оспановых аргамаков, на которых он весной ездил в степь с Исафаром, скрылся на одном их них из станицы, увозя с собой несколько тысяч рублей из тех денег, которые давал ему Оспан для начальства, но которых он майору не передавал. Майор получил только одну натуру.

На другом скакуне уехал из станицы Прюшов. Последний скрылся в Туркестане, а Минькин подался на восток, в Иркутское генерал-губернаторство.

Майор только ахнул, когда наутро узнал о бегстве вахмистра Минькина, и сейчас же начал писать свое объяснение, валя всю вину на бежавших вахмистра и казака.

Вся история для майора Самсонова кончилась только тем, что его перевели куда-то в другое место…

***

После описанной драмы в киргизской степи прошло 3-4 года.

На одной из улиц города Иркутска вырос новенький двухэтажный домик, принадлежавший оренбургскому мещанину Севастьянову. В нижнем этаже открылась мелочная лавочка, а рядом с ней кабачок, наверху - номера для приезжающих. И лавочка, и кабачок работали под непосредственным наблюдением самого хозяина.

В один из августовских вечеров в кабачок вошла небольшая компания и, сев за столик, потребовала себе «посуду».

Кабачок был пуст, если не считать, что под одной из лавок лежал сильно захмелевший ломовик в фартуке, весь покрытый древесными опилками, которыми был усыпан пол кабачка и которые он «насбирал» на свое платье, ворочаясь по полу. Ломовик, раскинув врозь ноги и руки, спал вверх лицом, посапывая носом, под которым торчали кверху черные щетинистые усы.

Сиделец поставил на столик перед вошедшими четвертную бутыль и незатейливую закуску.

Четвертная уже подходила к концу, когда из двери, что была за стойкой, появился Севастьянов, вышедший в кабак из лавки.

- Минькин, ты как здесь? - крикнул заплетающимся языком один из компании, сидевшей за столом.

Это был Прюшов, осужденный в Туркестане на поселение в Восточную Сибирь за какое-то «качество» и явившийся в Иркутск искать себе работу.

Севастьянов, он же Минькин, кинул вокруг себя тревожный взгляд и, успокоенный представившейся ему картиной, спокойно проговорил:

- Это ты, Прюшов?.. Подь-ка сюда на пару слов!

Прюшов поднялся со своего места и, слегка пошатываясь, направился за стойку, ухмыляясь и бормоча про себя:

- Вот дурачок - какой же я Прюшов, когда зовут меня ялутуровским мещанином Семеном Мяконьких…